Набока Борис Стефанович, директор школи (1982-2017), доцент кафедри педагогіки та освітнього менеджменту Центральноукраїнського державного педагогічного університету імені Володимира Винниченка, кандидат педагогічних наук, Doctor of Philosophy (Ph.D.), вчитель-методист, відмінник освіти України. Коло наукових інтересів: Ключові домінанти управлінської культури керівника закладу загальної середньої освіти. Демократичні виміри розвитку учнівського самоврядування в контексті соціально-педагогічних проблем. Участь в освітніх проектах: Міжнародний проект «Рівний доступ до якісної освіти» (МОН України, НАПН України, Світовий банк).

Борис Набока: «Педагогика стала бездетной»

За годы независимости количество чиновников в системе образования увеличилось в двенадцать раз, прямо пропорционально возросло количество бумаг, которые должны писать учителя и директора школ. Школы пережили массовый исход учителей в 90-х и перешли с русского языка на украинский. За это время несколько раз полностью поменялись программы по литературе и истории, исчезли из школьной программы черчение, астрономия, появлялись новые предметы, многие из которых проверку временем тоже не прошли. Вместо ленинских комнат открылись в школах музеи рушников, а пионерские и комсомольские организации сменили школьные парламенты. С 5-балльной системы оценивания школы перешли на 12-балльную, появились государственные стандарты образования и внешнее независимое оценивание. Вошли в педагогический лексикон словосочетания «фонд школы» и «фонд класса»…

Но, по мнению Бориса Стефановича Набоки, который вот уже 35 лет (!) руководит кировоградской школой № 22, за все эти годы мы ушли от советской школы очень недалеко.

- Я очень хорошо помню август 1991 года, – говорит Борис Стефанович. – 24 августа Украина стала самостоятельным государством, а уже 27-го мы с директорами других школ собрались, чтобы обсудить, что должно измениться, чем должна жить украинская школа. Тогда приняли одно решение – не исполнять 1 сентября на линейке гимн СССР. Решение это тогда было серьезным, его долго обсуждали.

Был создан совет директоров, который я возглавил. И мы действительно многое тогда решали. Знаете, сколько людей работало тогда в городском отделе народного образования? Пять! А сейчас? Там человек тридцать в управлении и человек тридцать в методическом центре. И, чтобы оправдать свое существование, чтобы показать, что они что-то делают, они требуют от учителей писать какие-то никому не нужные бумаги.

А тогда государству было не до нас, о школе как-то забыли, можно было менять все: экспериментировать, вводить новые предметы, менять программы. Тогда пришло много талантливых амбициозных директоров – Виктор Громовой, Маргарита Борисова, – директоров, которые хотели менять. Стали появляться гимназии, лицеи, и тогда они очень отличались от обычных школ. Казалось, в гимназиях действительно будут давать классическое образование, растить гуманитарную элиту…

А вы сами не хотели реорганизовать свою школу в гимназию или лицей?

- Была такая мысль. Но я подумал: у меня там (на поселке Горном. – Авт.) анклав, если я установлю в школе гимназические стандарты, то не все смогут там учиться. А куда денутся дети, которые не смогут? Куда они поедут?

Я и сейчас считаю, что гимназии и лицеи нужны, но их должно быть немного. Мне нравится слово «школа». Знаете, как переводится «гимназия»? Помещение для занятия гимнастикой. «Лицей» – это название одного из афинских «гимнасиев», а «школа» происходит от слова «шкала», лестница, по которой поднимается ученик.

Мы сделали ставку на информационные технологии. В 1991 году у нас, у первых, появились два современных компьютерных класса с программным обеспечением для уроков физики, химии. Ни у кого в Кировограде ничего подобного не было, к нам на экскурсии ходили. Потом нам привезли первый принтер – это чудо было! Когда я говорил, что через несколько лет такие будут у каждой секретарши, мне никто не верил, все смеялись.

Мы стали развивать ученическое самоуправление. Я еще до того интересовался самоуправлением, диссертацию на эту тему написал. Мы ввели учеников в педсовет школы и долго учились относиться к ним серьезно, давать им возможность принимать самостоятельные решения. Сейчас самоуправление, школьные парламенты уже изжили себя, я думаю, потому, что власть их одобрила и сразу стала требовать какой-то отчетности, и они стали формальными. Но тогда это был прорыв, и именно с нашей школы это пошло сначала по всему Кировограду, а потом и по всей Украине.  Начало 90-х запомнилось и массовым уходом учителей из школ.

- Да, зарплату не платили или нам давали, например, уксусом. Уксус мы в колхозе меняли на подсолнечное масло, и у нас в учительской всегда были бутылка этого масла, сельского, ароматного, и буханка хлеба. Учителя приходили после уроков и ели хлеб, макая в масло. Честное слово, так и было. Я всегда требовал, чтобы учителя были в школе обеими ногами. Челночные поездки в Польшу, торговлю на рынке я запрещал. Может, и неправильно. Но у нас маленький микрорайон, дети все видят, они видят, что учитель после уроков колготками торгует, а такого не должно быть. Тогда много учителей ушли, в основном на рынок. У кого-то получилось, у кого-то не очень. Но в школу никто из них не вернулся. Тогда анекдот такой был: 18/36, если ты работаешь на ставку – 18 часов, – то недоедаешь, а если на две – 36 часов, – то недосыпаешь. А некоторые работали по 36, потому что учителей катастрофически не хватало. Тем учителям, которые пережили девяностые и остались в школе, памятники ставить нужно, мы все, вся система образования выехали на их плечах.

Когда учителя стали возвращаться в школы?

- В конце девяностых – начале двухтысячных. Я думаю, просто другой работы не было. Мои выпускники, которые окончили пединститут, приходили, и я всех брал. У меня в школе сейчас больше половины учителей – это наши же выпускники. Вот у вас в прошлом номере статья была о лучших учителях. И там наша Наталья Рябуха – моя ученица, учитель русского языка и зарубежной литературы. Она пришла после института: «Я понимаю, что русский язык не нужен, дайте хоть три часа, чтоб педстаж шел». А я говорю: «Я что тебе обещал, когда ты в институт поступала? Что я тебя возьму учителем. Значит, возьму». Она потом еще второе образование получила – учитель английского, и сейчас действительно одна из лучших учителей в городе.

Но на самом деле ситуация так и не выправилась. У нас и сейчас очень мало молодых специалистов. Если были годы, когда мы брали 50-60 молодых учителей, то в последние годы 5-6 на весь город. Не хотят они идти в школы. У них романтика, а тут – бумажки, бумажки, бумажки, горы бумажек. Вот я уже три года психолога ищу. Нет!

Может, это связано и с тем, что, чтобы получать достойную зарплату, учитель должен проработать в школе лет двадцать, а молодой специалист, каким бы хорошим учителем он ни был, получает копейки?

- Конечно! Вот, кстати, это тоже изменилось. В первое десятилетие независимости на это не смотрели. Учитель мог подавать на аттестацию хоть каждый год, и если он ее проходил (а это совсем непросто!), то получал следующую категорию. За пять лет человек, если он действительно хороший учитель, мог пройти путь, на который сегодня нужно двадцать лет.

Вы говорили о русском языке. Насколько тяжело было перейти с русского языка преподавания на украинский?

- Совсем нетяжело. В 1991 году в Кировограде было четыре украинских школы, сегодня все украинские. Но это был постепенный процесс, который занял лет шесть-семь. Сначала учебники оставались на русском, а учителя уже старались преподавать на украинском, это было сложно. Но, когда учебники поменялись, стало проще. Я ни на кого не давил, не заставлял. Были годы, когда учитель диктовал тему на украинском, а потом говорил: «Я объясню по-русски» – звучало странно, но так было удобнее.

Гораздо тяжелее для нас были годы «шароварной педагогики», когда все в венках и шароварах, с рушниками наперевес. Это все было очень неестественно.

Разве сейчас этого уже нет?

- Есть, но меньше. Сейчас на смену шароварной педагогике пришла «флешмобная» – когда надо собрать толпу, чтобы все вместе делали что-то бессмысленное и притворялись, что им нравится. У большинства детей это вызывает отторжение… Это все так же искусственно, как собрания комсомольской организации.

Знаете, я сейчас пришел с собрания директоров, где нам сказали, что желательно, чтобы учителя на августовскую конференцию пришли в желтых и голубых рубашках. Вы смеетесь? А там никто не смеялся, все записывали.

А как менялась система управления школ за эти годы?

- Был такой период, когда директора массово пошли в политику, становились депутатами и т.п. Это было легко, за каждым директором тысячи родителей, которые за него голосовали. Сначала мы радовались, но директор школы, попав в горсовет, тянул одеяло на себя, для отдельных школ выделяли деньги (вы и сейчас понимаете, какие это школы), остальные получали копейки или не получали ничего. Да и если директор сам не шел в депутаты, его использовали: на избирательном участке или в школы приходили агитировать, что-то за это школы получали. И должность директора стала политической. Власть меняется – меняют директоров школ, причем иногда на людей, которые вообще не понимают, что такое быть директором школы. За эти годы система образования тоже много потеряла. Когда педагогами начинает руководить человек, который в этом ничего не смыслит, это катастрофа.

В советской школе, насколько я помню, денег не собирали, разве что на экскурсии, даже понятий таких не было «фонд школы», «фонд класса». Когда они появились?

- Не сразу. Сначала было как? Родители собрались, кто-то инструменты принес, кто-то банку краски, кто-то известку, у кого, что есть, – сами отремонтировали, сами покрасили, заплатили там какие-то копейки тете Маше, чтобы она из пульверизатора побелила. Все было очень скромно, и у всех почти одинаково. А потом начались соревнования между классами: вот мы такие шторы себе купим, а мы – лучше, а мы вазоны поставим, а мы обои поклеим и т.п. Появились эти фонды класса.

Фондов школы еще долго не было. В первые годы независимости при управлении образования была ремонтная бригада, которая ездила по школам, записывала, что где нужно отремонтировать, потом давала смету в исполком и им (не школам, а именно этой бригаде на конкретную работу) выделяли средства. Тогда нам еще всем привозили мел, тряпки, лампочки, швабры.

Но потом руководители гимназий, лицеев и т.п. стали думать, как им заманить учеников. Да, они обещали знания, но это обещания, а родители хотели видеть какую-то разницу сразу, на входе. И они стали вводить в меню молоко с медом, каждый день на экскурсии ходить и т.п. А это все стоит денег. У них в уставах прописано, что они имеют право оказывать платные услуги, и они их оказывали. А у меня в уставе ничего такого нет. Но когда они стали собирать деньги, то кто-то там смекнул: пусть все собирают. Нас, директоров, собрали и просто сказали: с этого года вы на самофинансировании.

Что делать? Стали собирать, потому что все стоит денег. Мне вот сейчас, до начала учебного года, нужно проверить систему отопления под давлением. А это стоит 5400 грн. Я обращаюсь к родительскому комитету, и они оплачивают из фонда школы – других источников финансирования у нас нет.

- Нельзя сказать, что все плохо, – говорит Борис Стефанович, – за эти годы появилось много хорошего: государственные стандарты в образовании, ВНО. Но мне очень не нравится система рейтинга школ. Почему? Потому что ради этого рейтинга школы избавляются от учеников, которые могут подпортить показатели. Знаете, сколько детей к нам приходит из так называемых элитных школ, и объясняют: сказали, что я не тяну. Что это за школа, которой мешают ученики? Я всех беру. И учителям говорю: может быть, он нам подпортит показатели, ничего, переживем. А вот если сказать ребенку, что он, такой, как он есть, никому не нужен, что его ни одна школа не возьмет, то это и жизнь сломать может. В этом году наша школа по результатам ВНО вошла в десятку. Я считаю, что для нас это хороший результат. Но, если б мы Сашу нашего не взяли или выставили его после девятого класса, были бы пятыми, потому что Саша у нас ВНО не сдал. И мы догадывались, что не сдаст, но не выставили. У него родители от водки сгорели, бабушка с дедушкой его к себе взяли, он очень сложным мальчиком был, очень. Ему нельзя было тогда в ПТУ. Ученым он не будет. Ну и что? Зато он человек хороший. И я сейчас за него спокоен, он свое место в жизни найдет.

Хороший учитель – это не тот, кто провел селекцию, выбрал отличников и подготовил из них одного победителя олимпиады. Для меня хороший учитель – это тот, кто взял ребенка, у которого два балла по предмету, сумел его заинтересовать, увлечь и через год или два у него уже пять баллов. Поверьте, это важней и нужней. Хороший учитель – это тот, кто остается после уроков поговорить с группой детей или с одним ребенком, а не проводит классные часы к государственным праздникам.

Но сегодня у учителей катастрофически нет времени учить, воспитывать. Педагогика стала бездетной. Дети у нас сами по себе, а система образования – сама по себе.

В первые годы независимости у нас даже от Сухомлинского отказались, как от пережитка прошлого. Во всем мире изучают его педагогику, а у нас, на родине Сухомлинского, отказались, потому что в его работах есть Ленин и партия. А что он должен был писать? Кто бы его печатал без Ленина и партии? Даже сегодня, когда приходят молодые учителя и я им даю читать Сухомлинского, они отказываются: скучно, устарело. Я говорю: предисловие и первые три страницы, где о Ленине, просто пропустите, дальше будет нескучно. Школа Сухомлинского – это основа той гуманной педагогики, к которой мы сегодня стремимся. В современных программах уже нет слова «формировать», есть слово «развивать», и меня это очень радует. Не формировать что-то, чего в этом ребенке нет, а развивать то, к чему у него есть склонности.

Школа Сухомлинского крутится вокруг ребенка, а не вокруг чиновников управления образования. А нам сегодня не хватает именно этого.

Записала Ольга Степанова, фото Олега Шрамко, «УЦ». 23.08.2016

Контакти

П.І.П.
Набока Борис Стефанович
Телефон

(050) 563-65-67
E-mail
bsnaboka@ukr.net
Адреса сайту школи
http://my-school.kr.ua